Людмила Зимина

-Дед Никита в последнее время стал часто недомогать. Быстро уставал от привычных домашних дел, и, так и норовил средь бела дня прилечь на свой любимый старенький диванчик.
- Опять лежишь, трутень старый? – ворчала его супруга, дородная Степанида Андреевна. Она была моложе  своего мужа на целых девять лет, а потому, казалось, ещё не чувствовала усталости. – Картошку копать пора. Вон соседи уже выкопали, а мы всё чё-то ждём. У моря погоды?
- Устал я, чавой-то, Стеша.
- Устал, не устал, а копать надо. Кто это за нас с тобой сделат?
Дед Никита тяжело вздохнул и обещал своей супружнице завтра с самого утра выйти на огород. Обещать-то обещал, да с утра выйти не получилось. Вышли они уже ближе к обеду и до вечера не управились. Сентябрьский день хоть и был не жаркий, а с деда семь потов сошло. Глядя на своего ссутулившегося, поседевшего мужа, Степанида Андреевна с беспокойством подумала: и, прямь захворал старый. Надо Серёже сказать, пущай в больницу его свозит.
Серёжа, которого в селе уже давно звали Сергеем Никитичем, был их сыном. Он хоть и был человек занятой, но родителям никогда не отказывал: надо, так надо. Подкатил с утра свою «Волгу» к родительским воротам, усадил отца на переднее сиденье, и повёз в районную поликлинику. Однако этим дело не ограничилось. После обследования и сдачи анализов, местные эскулапы направили старика в областную онкологическую больницу.
- В область-то зачем? – удивился дед Никита.
- Для подтверждения диагноза,- коротко бросила молоденькая симпатичная женщина врач, и вызвала следующего пациента. 
То, что у отца обнаружили страшную болезнь под названием рак, сын выслушал с непроницаемым лицом. И перед родителем своим, выйдя из кабинета, расстроенных чувств не выказал. А на его немой, невысказанный вопрос, ответил:
- Это, батя, старость к тебе подкрадывается. 
- Ну да, ну да, - вздохнул тот, - совсем, видно мой организм износился. Да оно и понятно, должон человек от чего-то помереть. 
- Ни чё, - обнадёжил его сын, - ты у нас ещё поскрипишь.
- И то ладно, - успокоено поверил ему отец.
По приезду домой, пока отец отвлёкся на разговоры с соседом, Сергей всё обстоятельно рассказал матери.
- Да как же так?! – испуганно охнула она. – Ведь и не старый ещё. Весной только семьдесят будет.
- Болезнь-то, мама, возрастом не интересуется. Ты отцу только ничего не говори, и реветь при нём не вздумай. 
- Што ему теперя в неведении помирать?
- От правды ему тоже легче не станет. 
Мать сдержала навернувшиеся слёзы и тяжело вздохнула. Отвернувшись от сына, она бросила взгляд на картонную коробку, в которой котилась их пёстрая, ещё не старая кошка. Котилась она уже четвёртый раз, но строгая хозяйка, недолюбливающая кошек, котят ей никогда не оставляла. И в этот раз всё прошло бы по старому сценарию; она уже покидала слепых беспомощных котят в старое ведро, но выйти с ними во двор не успела. На пороге возник её муж.
- Опять топить пошла, грешница?
- А чё мне их теперя разводить, как кроликов?
- Оставь хоть одного, Стеша. Погляди вон в Муркины глаза. Видишь? Она плачет, страдает.
Степанида Андреевна посмотрела в страдальческие кошачьи глаза, но жалости, однако, к животине не испытала. Затем она заглянула в страдальческие глаза деда и протянула ему ведёрко:
- На, выбирай любого.
Никита Петрович взял первого попавшегося под руку котёнка и сунул его благодарной кошке. Та, обхватив своего детёныша всеми четырьмя лапами, ласково заурчала.
- Посмотри, кого хоть спас-то, - сказал сын, когда мать вышла. – Если ещё одна кошка, так ты только матери работы добавил. От двоих топить будет.
- Потом посмотрю, - устало махнул отец рукой. – Пойду прилягу, вздремну часок-другой.
Когда сын уехал домой, а муж уснул, Степанида Андреевна выплакала слёзы, и начала помаленьку привыкать к новому семейному режиму. Все домашние дела  и хлопоты взяла на себя, перестала ворчать на деда и не запрещала ему лежать на диване. А он пока жил своей обычной жизнью, только всё чаще и чаще жаловался на боли в спине и суставах.
- Болит, Стеша, мочи нет.  
- Давай мазью-то натру, котору Серёжа купил.
- Не помогат она.
- Ну как же, Никитушка, не помогат? Она для ентого как раз и предназначена, для снятия боли.
От её покорного голоса и ласкового имени «Никитушка», деду становилось и вовсе муторно. Он стал догадываться, что от него скрывают что-то серьёзное.
- Никитушка, ты чё всё на диване да на диване? – как-то спросила его Степанида Андреевна. -  И днюешь тут и ночуешь здеся. Может тебе на кровати-то удобней будет?
- Нет, Стеша, мне тут легшее кажется. В кровати-то я совсем задыхаюсь.
Так он и остался лежать на своём диванчике. Читал книги, если шрифт был крупный, смотрел телевизор, ворчал по-стариковски на происходящие в стране события, а вскоре обзавёлся ещё одним приятным занятием; он стал наблюдать за подрастающим котёнком.
- А ну-ка, посмотрим, кто ты у нас, - и, взяв котёнка в руки, заглянул под хвост. – Покажи свой паспорт. 
- А паспорта и нет. Справка, - пошутила Степанида Андреевна.
- Да ты у нас девушка, - улыбнулся хозяин, обнажая пожелтевшие от времени зубы. – Надо бы тебе имя дать. Вон ты у нас какая баская. Шёрстка-то будто дымчатая. А на грудке, глянь Стеша, белое пятнышко, в виде сердечка.
- Да како же это сердечко? На ромбик больше похоже.
- Не буду же я её Ромбиком звать. Хоть бы котом был, а то… кошечка. А назову-ка я её Дымка. А? Дыма, тебе нравится твоё имя? – дед Никита ласково потерюшил котёнка и снова улыбнулся.
В конце октября повалил обильный снег, да так и сыпал до самого ноября, не переставая. Дед Никита стал выходить на улицу один раз в день, и то когда по нужде приспичит. Походит по двору, без всякого дела, поскрипит снежком в своих старых подшитых валенках, выглянет за калитку, нет ли поблизости соседа Дмитрия Кулагина, закадычного дружка с детских лет. Кулагин сначала был и одноклассником Никиты, но, оставшись в четвёртом классе на второй год, отстал  от своего друга. Зато потом они много лет прожили в соседях, дружили семьями и выручали друг друга в хозяйственных делах. Увидит его, Никита Петрович, перебросится с ним парой незначительных фраз и посеменит домой. А дома он стал часто брать в свою постель подросшего котёнка. Свернувшись клубочком, Дымка тихо, мирно спала у него на груди.
- Ну чё, проснулись, лежебоки? – Степанида Андреевна ласково улыбнулась. – Обедать айдате.
Дымке она налила молока, а мужу  в небольшую плоскую тарелку, больше похожую на блюдце, положила всего-то четыре ложки пшённой каши, сваренной на молоке. Отрезала небольшой ломоть хлеба, придвинула деду его обед и строго, как маленькому, сказала:
- Што б всё съел, до единой крошечки.
Ел дед Никита сейчас не так, как раньше. Возьмёт в рот еды малую толику и елозит, елозит её, будто во рту у него не каша с маслом, а кактус с острыми колючками. Глотал тяжело, а иногда разминал рукой дряблое горло, стараясь протолкнуть кусок в внутрь своего естества. Когда же Степанида Андреевна ненадолго отвлеклась, налить деду стакан тёплого, подогретого на плите молока, он, отломив половинку своего хлебца, сунул его за тарелку.
«Ага, спрятал, старый», - подавила она вздох, и сделала вид, что не заметила его нехитрого манёвра. 
Дед в это время тяжело закашлялся.
- Што ж ты у меня такой узкогорлый стал? На, запей вот тёплым молочком, - и заботливо протянула стакан.
Никита Петрович, кое-как прокашлявшись, и сделав три небольших глотка, отправился на свой продавленный диван. Только он устроился на нём поудобнее, прибежала Дымка. Потёрлась ласково об его подбородок и улеглась на груди, свернувшись мягким тёплым комочком.
   Тридцать первого декабря, перед самым новым годом, в гости зашёл сосед  Дмитрий Кулагин.
- Здравствуй, Степанида, - поздоровался он.
- Здравствуй, Митрий, - откликнулась та. – А ты уже того, ужаленный.
- Да я пивка немного хлебнул, - не стал отпираться сосед.- Старый год провожаю.
- Ну да. Кто празднику рад, тот накануне пьян.
- К нему-то можно? – кивнул он на приоткрытую дверь большой комнаты.
- Заходи.
Кулагин снял шапку, отряхнул полы старого полушубка от снега, расстегнул пуговицы,  вошёл и присел на подставленный хозяйкой табурет. Хозяин лежал на диване и смотрел «Иронию судьбы». На груди лежала молодая кошечка, которую дед Никита гладил высохшей от болезни рукой.
- Ты енто, Петрович… совсем захирел, али как?
- Совсем, Кулага, совсем.
- А я вот это… того…
- Ты себе ещё пивка позволить можешь, - пришёл на выручку Никита, стушевавшемуся другу.
- Я сам-то себе ещё бы и водочки позволил, да мамзель моя… ну, ты знашь, - скомкал фразу Кулагин и снова неловко замолчал.
- Стеша, плесни Кулаге водочки, - попросил вдруг Никита.
- Обязательно што ль? – строго глянула на соседа хозяйка.
-  Степанида, я за здоровье Петровича, - оживился Кулагин. – Ей-ей.
Степанида Андреевна принесла ему полную стопку водки, протянула, не предлагая закуски, зная, что Кулагин не закусывает, отошла и присела на краешек дивана, поправляя сползающее одеяло.
- Ну, будь…,- коротко бросил сосед и опрокинул стопку одним махом. Занюхал своей лохматой шапкой, и, кивнув на Дымку, сказал: - Какая громкая кошка. Тарахтит и тарахтит как трактор, - сам же негромко хохотнул над своей немудрёной шуткой, и, не дождавшись от друга отклика, понял, что пора уходить. Поднялся, потоптался на месте. – А на улице-то тихо-тихо. Снежок так и сыпит, так и сыпит…. Красотааа!
- Да меня, Кулага, уже ни чё не радует.
- Стал быть расписался ты в своём бессилии.
- Расписался. До тепла бы вот только дотянуть. До весенних денёчков. Зимой-то сам знашь, каково мёрзлую землю долбить.
- Знамо дело, - вздохнул Кулагин. - Ну, я это… пойду што ли…
- Пойди.
После ухода соседа дед Никита забылся недолгим сном. Проснулся от своей невыносимой боли и заплакал мутными старческими слезами. С этого дня к ним в дом стала приходить местная фельдшерица и ставить деду обезболивающие уколы. 
Прошёл январь, отзвенели февральские вьюги, и вот уже, на солнцепёке, началась первая мартовская капель. Дед Никита с дивана уже не вставал, только изредка опускал свои костлявые ноги на пол, посидит, обложенный со всех сторон подушками и снова на боковую. Всю эту долгую зиму кошка Дымка была рядом. Была она рядом с ним и в тот день, когда раздался телефонный звонок и, их старшая дочь сообщила радостную новость. Степанида Андреевна, положив трубку, и присев на краешек дивана, сказала:
- Ну, вот и доченька наша уже бабушкой стала. Слышь, Петрович, правнук у тебя родился. Никиткой назвали, - и, уткнувшись в худое плечо мужа, вдруг безутешно расплакалась.
- Никиткой, говоришь? И то ладно, - тяжело, свистящим шёпотом отозвался муж. – А плачешь-то чё? Тут радоваться надо.
- Никитуушкааа… - жалобно заскулила Степанида Андреевна.
- А я чё… пожил и будя…. Ты уж, Стешенька, прости меня.
- За што? За што прощенья-то просишь, Никитушка?
- Прости хоть за што-нибудь. Я ж тебя такую молоденькую соблазнил.
- Да я ж, дурочка, сама рада соблазниться была. Мама говорила: куда голову суёшь, восемнадцати ещё нет? А я боялась, што другая тебя уведёт. 
По щекам жены катились быстрые светлые слезинки. Никита Петрович принялся вытирать их иссохшей дрожащей рукой.
- Никто бы не увёл. Одну тебя только и видел… Стешенька….
Степанида Андреевна, слегка сжав его холодную руку, поцеловала:
- Прости и ты меня, коли чем обидела.
Дымка, словно понимая важность разговора, тихо сидела за худеньким плечом деда. Когда же Степанида Андреевна, выплакав слёзы, ушла по своим делам, она снова, устроившись на его груди, заурчала. 
Никита Петрович не дожил до своего семидесятилетнего юбилея два дня. В день похорон кошку Дымку забросили в амбар, так как она всё время норовила запрыгнуть лежащему в гробу хозяину на грудь. Вспомнили о ней только на следующий день. Открыли амбар и увидели у самого  порога двух задавленных крыс.
- Ай да Дымка! – восхитился Сергей Никитич. – Молоденькая ещё, а каких крыс матёрых завалила. Охотница.
Дымка забежала домой и прыгнула на старый опустевший диван, а потом пристально глядя на Степаниду Андреевну, замяукала: где, мол, хозяин? Почему его нет на месте?
- Нету его, Дымушка, и уже никогда не будет, - ответила Степанида Андреевна и зашлась горькими слезами.
Целый месяц, а может и чуть больше, Дымка спала на диване, а потом начала приходить в спальню хозяйки и забираться на её постель. Женщина гнала её, как могла, но та не отставала. Среди ночи Степанида Андреевна могла проснуться от того, что на её груди лежит кошка. 
- Дымка, будь ты неладна, пошла прочь, - ругалась Степанида Андреевна, и, выбросив кошку из спальни, закрывала дверь. Но та, громко мяукая, и царапая дверь когтями, раскрывала её и снова прыгала на кровать. 
Тогда женщина решила избавиться от кошки. Убивать ей её было жалко, и надумала она отнести Дымку в лес. Уже стояли жаркие июльские дни и Степанида Андреевна пошла по ягоды.  Созрела клубника. Она завернула кошку в свой старенький халат, закрыв ей глаза, чтобы та не видела, куда её несут. Найдя в лесу хорошую ягодную поляну, женщина отпустила кошку и принялась собирать ягоды. Дымка тёрлась о её ноги, запрыгивала ей на спину, забегала вперёд к самому лицу хозяйки и ласково мурлыкала. 
- Да отстанешь ты от меня или нет? – недовольно ворчала женщина. – Ты мне не нужна. Понимаешь? Не нужна.
Вскоре Дымка и правда, отстала от Степаниды Андреевны. Затерялась где-то, а довольная женщина отправилась домой, с полным ведром ягод. Но зайдя во двор, она увидела кошку, сидящей на крыльце. Та обрадованно замяукала хозяйке: что, мол, ты так долго ходишь?
- Вот же зараза, - всплеснула руками Степанида Андреевна. – Я тебя в своём доме не оставлю, так и знай. 
Через два дня она попросила сына, чтобы тот свозил её на центральную усадьбу, из последних сил державшегося совхоза. Надо было зайти в фельдшерский пункт, прикупить кое-каких таблеток, потом заглянуть в почтовое отделение и выслать посылкой подарок правнуку Никитушке, да и по магазинам пройтись не мешало бы. Пока собиралась, рассказала Сергею, как уносила кошку в лес. Тот посмеялся и сказал:
- Закидывай её в машину, отвезём подальше.  
Мать так и сделала, взяла кошку, но, отвлекшись на разговоры с сыном, по дороге её не выбросила. Вспомнила о ней, когда уже заезжали в село.
- Ой, Серёжа, Дымку-то и не выбросили.
Сын притормозил и открыл дверцу:
- Выкидывай.
Степанида Андреевна выпустила кошку с напутственными словами:
- Ищи себе, Дыма, добру хозяйку.
Так получилось, что через три дня Степанида Андреевна снова приехала на центральную усадьбу совхоза, зашла в магазин и встретила там свою давнюю подругу. Отоварившись, они вышли из магазина вместе.
- Знаешь, Степанида, - заговорила подруга, - ко мне на днях такая хорошая кошечка пришла. До того ласковая да милая. В первые же два дня семь крыс поймала. 
- Да ты што?! – удивлённо воскликнула Степанида Андреевна.
- Одолели проклятущие. А кошечка-то молоденькая совсем, да такая ловкая, такая охотливая. Хорошенькая, шёрстка будто дымчатая, а на груди пятнышко белое.
- Как назвала-то?
- Обыкновенно, Мурка. Уж больно громко она мурлычет.
- Кошка в дом – к добру, примета такая.
- Про таку примету я тоже слыхала. Да и как не пустить, когда свой старый кот ушёл в конец огорода да там и помер. Я уж хотела у кого-нибудь котёночка спросить, да не успела. Сама пришла. 
- И то ладно, - сказала Степанида Андреевна любимое выражение своего покойного мужа. А в душе порадовалась, что всё так хорошо обернулось. Слепых котят топит, а взрослую кошку не убила, не взяла грех на душу.
Зимина Людмила. Август 2022г.